В конце тридцатых, годов Вера и Любима вышли замуж, и семья наша пополнилась замечательными мужчинами, Деяном и Марко. Общее у них было только то, что оба они были студенты юридического факультета Белградского университета, оба коммунисты. Во всем остальном они были совершенно непохожи. Деян из наших краев, коренастый, хорошо сложенный, очень музыкальный, любил пошутить и посмеяться. Марко из Черногории, длинный, худой, серьезный, знал много всевозможных историй о стычках бедняков с буржуями, которых он всею душой ненавидел, и интересно рассказывал об этом..

<...>
Мы любили революционные песни. Они утоляли наше стремление к прекрасному, настраивали мгновенно на лирическую волну и еще теснее объединяли нас. Наши юные сердца испытывали тягу к героическому, и песни удовлетворяли и эту потребность души. Они воспринимались почти как собственность. Нам их дарили, и мы были благодарны за это. В свою очередь, мы с радостью пели для новых товарищей, но вполне понятно, что наши песни можно было петь не каждому встречному. Когда к нам заходил Деян (Бранков), брал в руки свою тамбурину и, как волшебный маг, украшал песню музыкальным оформлением — это был уже настоящий праздник, мы испытывали верх блаженства. В такие мгновения нам грезились баррикады Парижской коммуны, лихие атаки Первой Конной! Выводил нас из этого состояния, спускал на землю строгий голос Старшого (Чедомир Миличевич), напоминавший, что пора расходиться по домам.

25 марта, под вечер, в городе Вршац появился Уча. И сразу же провел в нашем доме совещание подпольного горкома совместно с руководителями легальных организаций: «Абрашевич», «Фрозни», «Женское движение». В совещании участвовало человек пятнадцать самых активных деятелей подпольного движения, и среди них такие товарищи, как Деян, Анджа, Браца, Неца, Беба, Руди, Илия, Елена, Яни. Уча разработал тактику дальнейшей борьбы в сложившейся обстановке, поставил конкретные задачи. Допоздна совещался он с Деяном, секретарем подпольного райкома, и они решили не прекращать борьбу, продолжать выводить народ на демонстрации против предательской капитуляции правительства Цветковича. С этой целью было решено объединиться со всеми патриотическими силами, с националистическим движением, со всеми людьми доброй воли, выступающими против фашизма и подчинения Югославии гитлеровской Германии. Не упустили и детали, тут же разработали план конкретных действий: как оповещать людей перед выходом на демонстрацию, кто отвечает за связь с массами, придумали тексты лозунгов.
Днем Уча уехал, я его провожал до вокзала. Время было тревожное, рыскали кругом полицейские ищейки, выслеживали вожаков нашего движения, и мы опасались за Учу. Но все обошлось благополучно, он уехал в другой город поднимать народ на борьбу. Мне было приятно, что я выполнил важное задание подполья и Учу не схватили.
Оставшиеся в городе товарищи — Деян, Браца, Яни, Неца, Старшой, Беба, Анджа — действовали согласно детально разработанному плану и вывели народ на демонстрацию. Демонстрация была организована четко: с трех сторон спускались колонны демонстрантов от окраин к центру города. Браца руководил молодежью, наладил связь с националистами из спортклуба «Сокол». Мы по его заданию должны были собраться у педагогического училища, пробиться к центру города и там, на площади перед магистратом, соединиться с другими колоннами демонстрантов. Сбор был назначен на семь часов вечера.
Запомнил наш город Вршац этот вечер 26 марта 1941 года! Никогда еще столько народа не выходило на его улицы, и никогда еще люди не протестовали с такой яростью и гневом против политики правительства, обманувшего собственный народ и предавшего его интересы фашистской клике.
По городу уже поползли слухи, что в столице проходят мощные демонстрации протеста, Белград отрезан войсками, и демонстранты возводят на площадях и улицах города баррикады... «Отцы» Вршаца не на шутку испугались и тоже готовились к атаке. Полиция получила подкрепление, власти подтянули жандармерию. Генерал Станкевич для устрашения вывел из казарм свои эскадроны, которые с гиком проносились по улицам растревоженного города. Обыватели пугливо захлопывали ставни, запирали свои лавки и удивленно перешептывались:
— Да что это такое? Ох, не к добру это, не к добру!
Наша колонна, собравшись около семи вечера в назначенном месте, начала движение к центру города намеченным маршрутом, скандируя боевые лозунги:
- Бо-ле рат, не-го пакт!
Са-вез с Ру-си-jом!
(Лучше война, чем пакт! Союз с Россией! – серб., примеч. ред.)
Полиция мешала нам спокойно двигаться вперед, и стычки с ней начались задолго до центра города. Нас разгоняли, но мы снова собирались в колонны, а когда поняли, что в таком порядке нам не пробиться к центру, стали действовать врассыпную и дворами, переулками в обход полицейских кордонов все-таки приближались к цели. Площади и переулки вокруг центра были оцеплены полицейскими, жандармами. Наша колонна благополучно собралась опять, к ней присоединились новые люди, и, держась за руки, мы двинулись к ратуше, куда уже пробились другие демонстранты. Мы так решительно шли, что под нашим натиском полицейские цепи не устояли, расступились, и, радостные, возбужденные, громко крича, мы соединились на площади с остальными колоннами.
Площадь звенела от человеческих голосов.

— До-ле Хит-лер, Му-со-ли-ни!
— Бо-ле гроб, не-го роб! Са-вез с Ру-си-]ом! *
(Долой Гитлера, Мусолини! Лучше в нроб, чем быть рабом! Союз с Россией! – серб., примеч. ред)

Площадь распевала тысячеголосо нашу боевую песню:

Ланци нам се кују клети.
Крвави се спрема рат,
Ал' пре ћемо ми умрети
Него своје земле дат! *

Подлый враг грозит расправой,
Хочет в цепи заковать.
Лучше пасть в бою со славой,
Чем страну свою отдать!
Мы ее пели на мотив русской партизанской песни «По долинам и по взгорьям...». Слова и мотив нашей песни нам очень нравились, о происхождении ее мы и не подозревали.
Генерал Станкевич двинул на нас новые отряды полицейских и жандармов, полицейские пустили в ход дубинки. Мы же были с голыми руками, и единственным нашим оружием было непоколебимое стремление довести до победы начатое дело. Полицейские не церемонились с нами, они били нас по головам, спинам; трещали пиджаки, плащи. Дюжие жандармы хватали и выволакивали людей из наших рядов, утаскивали их во двор ратуши. Операцией по разгону демонстрации руководил сам генерал.
Станкевич кричал:
— Зачинщиков хватайте, зачинщиков...
Мы чувствовали, что долго не выдержим, разобьют нас, разгонят. И вдруг, когда стало уже совсем невмоготу и наши ряды здорово поредели, Браца скомандовал;
— Всем петь гимн!
Я сначала подумал, не случилось ли что с ним, ведь его крепко двинули дубинкой по голове, но Браца еще раз повторил приказ и сам запел:
— Боже, краља чувај...
(Боже, храни короля» — (серб.), примеч. авт.)
Мы подхватили, и — о чудо! — полицейские и жандармы застыли по стойке «смирно». Ну точь-в-точь как в одной финальной сцене пьесы. У генерала Станкевича от удивления рот вначале остался широко открытым, потом он длинно матерно выругался. Как Браца додумался до такой великолепной идеи — получить передышку пением гимна, — знает, наверное, один бог, но нас этот ловкий прием в тот вечер выручал часто. Только нам станет жарко, мы за гимн, и полицейские на какое-то время прекращали избиение. Сказывалась казарменная муштра. Мы же использовали передышку для перегруппировки сил и, еще теснее сомкнув ряды, вновь продолжали скандировать:
— До-ле вла-ду из-дай-ни-ка! - Жи-ве-ла сло-бо-да! - До-ле Хит-лер, Му-со-ли-ни!
(Долой власть предателей! Да здравствует свобода! Долой Гитлера, Мусолини – серб., примеч. ред.)
Разогнала нас полиция только после полуночи. Правда, Деяна, Анджу, Брацу, Старшого и еще нескольких наших руководителей арестовали, но ведь и мы нагнали страху на полицию.
Утром сообщение — правительство предателей пало! Союз с Германией разорван! К власти пришло проанглийское правительство. Арестованных товарищей освободили. Мы снова вышли на манифестацию, но теперь уже в поддержку правительства, расторгнувшего союз с фашистами. Нас никто уже не разгонял, и мы спокойно прошествовали по городу.
А на балконе ратуши стояли как ни в чем не бывало те же «отцы города» во главе с генералом Станкевичем, словно не по их приказу сутки назад полиция разгоняла демонстрантов и лупцевала по нашим головам дубинками. Они не просто наблюдали за демонстрацией, а, стараясь перещеголять друг друга в красноречии, горячо выступали в поддержку нового правительства. Вот ведь какая метаморфоза произошла с ними всего за одну ночь!

В конце мая меня вызвал и себе Деян. После обычных расспросов о житейских делах он как бы между прочим сказал:
— Послушай, мне с тобой посоветоваться нужно вот о чем. Я знаю, своих дел и хлопот у тебя хватает, но, как тебе известно, людей у нас мало, и мы хотим предложить тебе дополнительное, очень ответственное задание — быть связным. Дело, повторяю, очень ответственное. При фашистах осторожность нужно удесятерить, ведь ты теперь рискуешь не только своей жизнью, но ставишь под удар и жизнь товарищей. Провал должен быть исключен.Но об этом потом. Как ты на наше предложение смотришь?
— А чего смотреть-то? Если нужно, буду работать... — Мне тогда казалось, что старшие все усложняют длинными рассуждениями, ненужными сомнениями, дополнительным обдумыванием ясных вопросов. Взять хотя бы это задание. Спрашивается, что здесь обсуждать? Задание ясно, нужно налаживать связь. Что зря переливать из пустого в порожнее? И он и я это знаем, но и сказать так нельзя, еще обидится, хотя мы и родня. Посмотрел я на него, вижу — смотрит серьезно, только усы чуть вздернулись от улыбки.
Я тоже улыбнулся. Вспомнился давешний разговор с Деяном. Мне раньше почему-то казалось, что Деян на меня смотрит снисходительно-иронически, даже как-то лукаво. И я не утерпел, спросил его, почему он, старший товарищ, смотрит на меня с насмешкой. Мне же обидно. Деян сразу посерьезнел и успокоил меня:
— Ну что ты, что ты... Нормально я на тебя смотрю. А если честно, я просто все удивляюсь, какой ты еще маленький!
У меня от души отлегло. Подумаешь, маленький! Это дело поправимое, подрасти я всегда успею. Хорошо Деяну так рассуждать, ему в свои двадцать семь удалось уже многое сделать, узнать, пережить. Он был известным юристом в городе, умело защищал бедняков, руководил культурно-просветительным обществом рабочих города. Он прекрасно знал румынский, немецкий, французский, латынь и даже самостоятельно осилил русский язык. Мало того, он выучился еще на парикмахера и шофера, а во время учебы в университете был одним из руководителей прогрессивного студенческого движения и не раз участвовал в отчаянных схватках с белградской полицией. Увлекался Деян и литературой, поэзией, с удовольствием читал нам стихи. Много знал он стихотворений наизусть и сам понемногу писал. Когда в 1939 году вышли его первые рассказы, мы все очень гордились и с интересом перечитывали их. Вообще он был человеком, несомненно, талантливым, и я не переставал ему удивляться. Деян помимо прочих своих достоинств был очень музыкален: он играл на скрипке, мандолине, аккордеоне, гайдах и на гуслях. Мы любили слушать, как он поет. Деян аккомпанировал сам себе на мандолине и пел наши народные песни, а также русские, популярные итальянские.
В 1937 году Деяна арестовали за коммунистическую деятельность, зверски избивали, пытали. Боясь не выдержать пыток, Деян в камере шнурком перерезал себе вены. Его нашли совершенно случайно, в самую последнюю минуту, когда жизнь едва теплилась в нем. Врачи спасли его. Крови он потерял много, долго болел и впоследствии часто покашливал. Но, выйдя из тюрьмы, он снова активно включился в движение и стал одним из верных помощников Учи (Жарко Зренянин).

Девятнадцатого июня 1941 года я как связной получил важное задание. Секретарь подпольного райкома партии Деян поручил мне обойти явки в деревнях Избиште, Ульма, Загаица и передать директиву райкома, что двадцать второго июня Германия нападет на Советский Союз и одновременно всеми силами обрушится на нас, чтобы покончить с коммунистами раз и навсегда. Поэтому руководство предлагало всем товарищам, известным полиции по левым взглядам, уйти в глубокое подполье и действовать оттуда по согласованным планам, разработанным заранее на этот случай. Я несколько раз повторил приказ, пока Деян не убедился, что я все запомнил правильно, и только тогда он отпустил меня.